Памятник Жукову и городской фрактал
"Не жаль мне растоптанной царской короны,
Но жаль мне разрушенных белых церквей".
Эти строки принадлежат Николаю Рубцову. В его время считалось, что социальный прогресс "советского типа" отменяет классовое и идеологическое насилие меньшинства над большинством. На самом же деле, это был просто иной тип насилия.
Памятник - его снос или установление - это вещи далеко не безобидные и далеко не нейтральные по отношению к идентичности, культурному коду и паттернам.
Семиотические исследования утверждают, что пространство города - это фрактал.
Память человеческая - тоже фрактал.
Любое архитектурное "место смысла" или , "место памяти" - это точка связи с коллективной памятью - исторической, культурной, с пластами архетипического...
Скульптура - это иной тип сакральности, иной тип связи с инобытием, чем икона. В христианской религиозной философии это утверждение является общим местом. Здесь проходит водораздел, отделяющий языческое восприятие мира от христианского.
Когда в древнем Шумере два города-государства вели войну, главным трофеем для победителя являлась статуя божества - покровителя города. Без взятого в плен бога город не считался окончательно завоеваным.
В определенном смысле статуя бога, выполняя функцию градообразующего сакрального центра, и была самим городом, который был ему посвящен (примерно так же как полковое знамя "равно" полку). Она являлась не скульптурной абстракцией, а воспринималась как реальная живая личность. Изьять такую статую из "места памяти" - вычеркнуть город из вечности, из бытия. Такого шока сознание шумеров пережить, конечно, не могло. В итоге, когда более благосклонный к побежденным правитель решил вернуть статую - ее отказались принять. К этому времени они изготовили новую, а факт поражения, похищения старой статуи и рукотворения новой в коллективном сознании оказался полностью заблокированным - шумеры вели себя так, как будто ничего подобного не происходило.
В свое время христианство, казалось, напрочь вычеркнуло их городского текста языческую "скульптурную ересь". Но вот - оно вновь возродилось: в убранстве католических храмов, в искусстве Ренессанса и барокко...
На улицах Петербурга до сих пор слышен звук копыт его Медного всадника. Для фрактальной модели переименование города в Ленинград, снос церквей и других "неправильных" памятников преступного царского режима и установление "правильных" памятников советским вождям - лишь на какое-то время стали доминирующими в "тексте города".
Сносить городские памятники можно, но бесполезно - связанный с ним комплекс представлений никуда не исчезает. Он лишь на время отступает в недосказанную и не высказанную глубину "текста города". Исторические приливы и отливы не отменяют береговую "линию смысла", а лишь время от времени меняют ее очертания.
Харьков - как и любой городской фрактал обладает свойством самоподобия. Однажды установленного на пьедестал Жукова можно снести физически. Но это ничего не изменит - он все равно никуда не исчезнет из "текста истории", который пишется отнюдь не на бумаге, холсте и граните.
Однажды бывшее в истории не появляется и не исчезает, оно "просто есть". Даже развоплотившись, оно как возможность воплощения остается с нами навсегда. Рано или поздно оно дождется своего Ренессанса...
Прилив неизбежно сменится отливом. Изменится интерпретационная береговая линия исторических смыслов и - Жуков вернется. Так же как вернулись в свои города боги шумеров, античные статуи, христианские святыни...
С точки зрения семиотики, пар "державотворення" в определенном смысле уходит в свисток. Поскольку все это противостоит не "русскому миру" и "советскому прошлому", а противоречит законам, по которым живут "тексты" истории и культуры.
Привнести что-то "свое" и "новое" невозможно, занимаясь исключительно разрушением материальных символов и линейным идеологическим насилием - никогда в истории человечества это не срабатывало надолго.
А Украина - это, уверен, надолго. И эта, вписанная в вечность страна, в реальности абсолютно другая, чем любой искусственно придуманный "социальными инженерами" проект.
Живая жизнь требует соучастия и сотворчества, контекстного, а не туннельного мышления с его узколобым насилием над законами смысла.
